Авторы

Юрий Абызов
Виктор Авотиньш
Юлия Александрова
Мая Алтементе
Татьяна Амосова
Татьяна Андрианова
Анна Аркатова, Валерий Блюменкранц
П. Архипов
Татьяна Аршавская
Михаил Афремович
Василий Барановский
Вера Бартошевская
Всеволод Биркенфельд
Марина Блументаль
Валерий Блюменкранц
Александр Богданов
Надежда Бойко (Россия)
Катерина Борщова
Мария Булгакова
Ираида Бундина (Россия)
Янис Ванагс
Игорь Ватолин
Тамара Величковская
Тамара Вересова (Россия)
Светлана Видякина
Светлана Видякина, Леонид Ленц
Винтра Вилцане
Татьяна Власова
Владимир Волков
Валерий Вольт
Гарри Гайлит
Константин Гайворонский
Константин Гайворонский, Павел Кириллов
Ефим Гаммер (Израиль)
Александр Гапоненко
Анжела Гаспарян
Алла Гдалина
Елена Гедьюне
Александр Генис (США)
Андрей Герич (США)
Андрей Германис
Александр Гильман
Андрей Голиков
Юрий Голубев
Борис Голубев
Антон Городницкий
Виктор Грецов
Виктор Грибков-Майский (Россия)
Генрих Гроссен (Швейцария)
Анна Груздева
Борис Грундульс
Александр Гурин
Андрей Гусаченко
Виктор Гущин
Владимир Дедков
Оксана Дементьева
Надежда Дёмина
Таисия Джолли (США)
Илья Дименштейн
Роальд Добровенский
Оксана Донич
Ольга Дорофеева
Ирина Евсикова (США)
Евгения Жиглевич (США)
Людмила Жилвинская
Юрий Жолкевич
Ксения Загоровская
Евгения Зайцева
Игорь Закке
Татьяна Зандерсон
Борис Инфантьев
Владимир Иванов
Александр Ивановский
Алексей Ивлев
Надежда Ильянок
Алексей Ионов (США)
Николай Кабанов
Константин Казаков
Имант Калниньш
Ирина Карклиня-Гофт
Валерий Карпушкин
Елизавета Карпова
Людмила Кёлер (США)
Тина Кемпеле
Евгений Климов (Канада)
Светлана Ковальчук
Юлия Козлова
Татьяна Колосова
Андрей Колесников (Россия)
Марина Костенецкая
Марина Костенецкая, Георг Стражнов
Нина Лапидус
Расма Лаце
Наталья Лебедева
Натан Левин (Россия)
Димитрий Левицкий (США)
Ираида Легкая (США)
Фантин Лоюк
Сергей Мазур
Александр Малнач
Дмитрий Март
Рута Марьяш
Рута Марьяш, Эдуард Айварс
Игорь Мейден
Агнесе Мейре
Маргарита Миллер
Владимир Мирский
Мирослав Митрофанов
Марина Михайлец
Денис Mицкевич (США)
Кирилл Мункевич
Тамара Никифорова
Николай Никулин
Сергей Николаев
Виктор Новиков
Людмила Нукневич
Константин Обозный
Григорий Островский
Ина Ошкая
Ина Ошкая, Элина Чуянова
Татьяна Павеле
Ольга Павук
Вера Панченко
Наталия Пассит (Литва)
Олег Пелевин
Галина Петрова-Матиса
Валентина Петрова, Валерий Потапов
Гунар Пиесис
Пётр Пильский
Виктор Подлубный
Ростислав Полчанинов (США)
Анастасия Преображенская
А. Преображенская, А. Одинцова
Людмила Прибыльская
Артур Приедитис
Валентина Прудникова
Борис Равдин
Анатолий Ракитянский
Глеб Рар (ФРГ)
Владимир Решетов
Анжела Ржищева
Валерий Ройтман
Яна Рубинчик
Ксения Рудзите, Инна Перконе
Ирина Сабурова (ФРГ)
Елена Савина (Покровская)
Кристина Садовская
Маргарита Салтупе
Валерий Самохвалов
Сергей Сахаров
Наталья Севидова
Андрей Седых (США)
Валерий Сергеев (Россия)
Сергей Сидяков
Наталия Синайская (Бельгия)
Валентина Синкевич (США)
Елена Слюсарева
Григорий Смирин
Кирилл Соклаков
Георг Стражнов
Георг Стражнов, Ирина Погребицкая
Александр Стрижёв (Россия)
Татьяна Сута
Георгий Тайлов
Никанор Трубецкой
Альфред Тульчинский (США)
Лидия Тынянова
Сергей Тыщенко
Михаил Тюрин
Павел Тюрин
Нил Ушаков
Татьяна Фейгмане
Надежда Фелдман-Кравченок
Людмила Флам (США)
Лазарь Флейшман (США)
Елена Францман
Владимир Френкель (Израиль)
Светлана Хаенко
Инна Харланова
Георгий Целмс (Россия)
Сергей Цоя
Ирина Чайковская
Алексей Чертков
Евграф Чешихин
Сергей Чухин
Элина Чуянова
Андрей Шаврей
Николай Шалин
Владимир Шестаков
Валдемар Эйхенбаум
Абик Элкин
Фёдор Эрн
Александра Яковлева

Уникальная фотография

Храмовой праздник Даугавпилсского собора  св. Александра Невского

Храмовой праздник Даугавпилсского собора св. Александра Невского

Я живу в русском зарубежье

Гарри Гайлит

Георгий Иванов и его мемуары

Мы живем одним днем и осваиваем западные ценности так, словно мы первопроходцы какие-нибудь, и ни одному русскому этого раньше делать не приходилось. Но если почитать мемуары белоэмигрантов, мы не только поймем, что мы не первые, но и  что ситуация у них была покруче.

Хорошо там, где нас нет – эта поговорка, наверное, типично русская и именно про русских. Поискать надо такого эмигранта, который всю жизнь не мечтал бы вернуться в Россию. Известный русский поэт, может быть, даже самый крупный в русском зарубежье за все времена, Георгий Иванов – эмигрант с 1922 года – он тридцать лет спал и видел, как возвращается в родные пенаты. Но дальше Риги, куда судьба изредка заносила его с женой, тоже крупной поэтессой – Ириной Одоевцевой, ему попасть суждено не было. Гуляя по рижским улицам, он дышал нашим воздухом и ему мерещились Питербург и Москва, что нам с вами, между прочим, никогда не мерещится. Но ведь и стихов таких, как он, и прозу нам тоже сочинять не приходилось.

Полистать его однотомник «Мемуарной прозы», который в рижских магазинах кое-где еще попадается, этот совершенно особый взгляд на жизнь  дает себя знать на любой странице.

Европа перемолола Иванова основательно. И в конце концов сломала, как сухую ветку. Вначале он, правда, жил лучше многих и ни в чем не нуждался. А умер,- даже трудно это представить ,- нищим в богадельне. Правда,  с улыбкой, хотя улыбаться уже было нечему. И сочинил напоследок смешной стишок:

            В тишине вздохнула жаба,

            Из калитки вышла баба

            В ситцевом платке.

            Сердце бьется слабо, слабо,

            Будто вдалеке.

            В светлом небе пусто, пусто.

            Как ядреная капуста,

            Катится Луна.

            И бессмыслица искусства

            Вся, насквозь, видна.

 

Георгий Иванов – фигура уникальная и одиозная. Многие его, действительно, считали лучшим поэтом русской эмиграции. У них там, у русских эмигрантов, литература делилась чуть ли ни по половому принципу. Лучшей поэткой считалась Мария Цветваева (она не  любила слово «поэтесса»), а лучшим поэтом – он, Иванов. Хотя, если кто-то это говорил, то сжав зубы. Иванова не любили,  - правда, не все,- как человека. Считали, что он был «интимно связан со всякой мерзостью», и называли флюгером. И в самом деле, если бы Гитлер выиграл войну и захватил  Россию, Иванов ему лизал бы пятки. А когда Гитлер проиграл, Иванов наоборот кинулся было в  скандальный Союз русских патриотов. Друзья его оттуда еле выцарапали и сделали наоборот столпом русской эмиграции.

Правда, ко всем этим россказням  современников относиться надо критически. Известно, что русские эмигранты особой порядочностью не отличались. Или скажем  – в некоторых отношениях были неразборчивы и грязью своего же земляка могли полить так, что мало не покажется. (Кстати, это и стало причиной того, что читать воспоминания русских эмигрантов мы в последнее время не шибко любим.) Так, например, сам Иванов любил поизгаляться, скажем, над Набоковым. Разумеется, потому, что завидовал ему черной завистью. Как это так, Набоков - самый лучший писатель? И поэта Ходасевича, как единственного своего серьезного соперника, тоже не любил. Правда, и тот был хорош, называл стихи Иванова – прикладным искусством. Иванов за это его как-то оскорбил, так ведь и Ходасевич в долгу не остался. Пустил в Париже слух, что Иванов с приятелями перед тем, как уехать за кордон, в Питере прирезал богатую старушку и на ее деньги жил потом припеваючи.           

Действительно, многим не понятно было, на какие деньги Иванов и Одоевцева в эмиграции шиковали, тогда как все остальные в общем-то бедствовали. Вон, Нина Берберова пишет в воспоминаниях, что пока не уехала в США, где стала преподавать, в Париже имела всего-навсего «одну смену постельного белья». Это, кстати, пока она не ушла от того же поэта Ходасевича.

Что до денег,  Иванов имел их от отца Одоевцевой, который в Риге был богатым домовлавдельцем и многое мог позволить своей любимой дочери. После его смерти, Одоевцевой даже досталось хорошее наследство, и это еще больше раззадорило ее соотечественников-эмигрантов, которые в Европе жили неважнецки.

К Иванову в Париже отношение было настороженное. Многие ему завидовали. И все же мэтром считали. Хоть и поговаривали, что душа у него холодная, вялая, и что писать по-настоящему он начнет лишь в том случае, если переживет сильное потрясение.

А пока ничего такого не произошло - потрясал он, наживая себе этим все больше врагов. Он потрясал с каким-то сладострастием и остервенением, вызывая огонь на себя с одержимостью садомазохиста. Скандал был для него  питательной стихией. Когда Северянин – тоже был хорош - за что-то назвал его в газете «шепелявой тенью», Иванову это доставило ну, прямо удовольствие.

А не любили и, между прочим, побаивались Иванова как раз за его мемуарную прозу. Она многих приводила в бешенство. Прекрасная, надо сказать, проза. Заметьте, не воспоминания, а именно проза. Сперва она может показаться непривычной нашему уху, какой-то нелитературной, слишком житейской, заземленной. Но когда вчитаешься, начинаешь чувствовать себя в его рассказах, очерках и мемуарах очень уютно. «Петербургские зимы», «Китайские тени» - уже одни названия у него какие-то экзотические.

Отчего люди от нее приходили в бешенство?

Оказывается, очень многих – например, Набокова, Ахматову, Северянина и  других возмущало то, какими Иванов их «запомнил». Но ведь все мемуаристы врут. Правда, не так, как «врал» Иванов. Он в общем-то  никогда и не скрывал, что правды в его писаниях не более 25%. Но утверждал, что  не врет и не фантазирует. «Я такими их видел,»- смеялся он. И имел на это право. Потому что проза – любая, как, впрочем, и поэзия,- была для него в самом деле не воспоминаниями, а особым сочетанием сна и яви.

У него один из очерков посвящен нашему рижскому Московскому форштадту. Он так прямо и называется. Так вот начинаешь его читать и удивляешься, как Иванов вдохновенно пишет об этом районе Риги, который у нас никогда не был в чести и положительные эмоции мало у кого вызывал. Поражаешься, откуда такие краски, такая необычная атмосфера у нашего Московского предместья. О рижском захолустье написано, как о сказке. Что же произошло?

А все очень просто. Иванов увидел его глазами художника. Кстати, здесь они с Одоевцевой останавливались - в доме ее отца, когда приезжали в Ригу. И точно также, именно глазами художника, он видел своих соотечественников в эмиграции. Так что ничего он про них не выдумывал, во всяком случае – нарочно. Просто домысливал, а это разные вещи.

Конечно, современникам было обидно. Себя-то, кстати, они тоже видели иначе, не совсем теми, кем были на самом деле. Вот и нашла коса на камень. Может, они так огорчались не напрасно. Мемуарная проза ведь всегда имеет больше веса, чем просто мемуары. Хотя бы потому, что ее иногда перечитывают, а воспоминания – литература одноразового пользования.